Михаил Юрьевич Лермонтов. Боярин Орша. Глава II



Глава II

The rest thou dost already know,

And all my sins, and half mu woe,

But talk no more of penitence...

Byron1

Народ кипит в монастыре;

У врат святых и на дворе

Рабы боярские стоят.

Их копья медные горят,

Их шапки длинные кругом

Опушены густым бобром;

За кушаком блестят у них

Ножны кинжалов дорогих.

Меж них стремянный молодой,

За гриву правою рукой

Держа боярского коня,

Стоит; по временам, звеня,

Стремена бьются о бока;

Истерт ногами седока

В пыли малиновый чепрак;

Весь в мыле серый аргамак,

Мотает гривою густой,

Бьет землю жилистой ногой,

Грызет с досады удила,

И пена легкая, бела,

Чиста, как первый снег в полях,

С железа падает на прах.

Но вот обедня отошла,

Гудят, ревут колокола;

Вот слышно пенье — из дверей

Мелькает длинный ряд свечей;

Вослед игумену-отцу

Монахи сходят по крыльцу

И прямо в трапезу идут:

Там грозный суд, последний суд

Произнесет отец святой

Над бедной грешной головой!

Безмолвна трапеза была.

К стене налево два стола

И пышных кресел полукруг,

Изделье иноческих рук,

Блистали тканью парчевой;

В большие окна свет дневной,

Врываясь белой полосой,

Дробяся в искры по стеклу,

Играл на каменном полу.

Резьбою мелкою стена

Была искусно убрана,

И на двери в кружках златых

Блистали образа святых.

Тяжелый, низкий потолок

Расписывал как знал, как мог

Усердный инок... жалкий труд!

Отнявший множество минут

У бога, дум святых и дел:

Искусства горестный удел!..

На мягких креслах пред столом

Сидел в бездействии немом

Боярин Орша. Иногда

Усы седые, борода,

С игривым встретившись лучом,

Вдруг отливали серебром,

И часто кудри старика

От дуновенья ветерка

Приподымалися слегка.

Движеньем пасмурных очей

Нередко он искал дверей,

И в нетерпении порой

Он по столу стучал рукой.

В конце противном залы той

Один, в цепях, к нему спиной,

Покрыт одеждою раба,

Стоял Арсений у столба.

Но в молодом лице его

Вы не нашли б ни одного

Из чувств, которых смутный рой

Кружится, вьется над душой

В час расставания с землей.

Хотел ли он перед врагом

Предстать с бесчувственным челом,

С холодной важностью лица

И мстить хоть этим до конца?

Иль он невольно в этот миг

Глубокой мыслию постиг,

Что он в цепи существ давно

Едва ль не лишнее звено?..

Задумчив, он смотрел в окно

На голубые небеса;

Его манила их краса;

И кудри легких облаков,

Небес серебряный покров,

Неслись свободно, быстро там,

Кидая тени по холмам;

И он увидел; у окна,

Заботой резвою полна,

Летала ласточка — то вниз,

То вверх под каменный карниз

Кидалась с дивной быстротой

И в щели пряталась сырой;

То, взвившись на небо стрелой,

Тонула в пламенных лучах...

И он вздохнул о прежних днях,

Когда он жил, страстям чужой,

С природой жизнию одной.

Блеснули тусклые глаза,

Но это блеск был — не слеза;

Он улыбнулся, но жесток

В его улыбке был упрек!

И вдруг раздался звук шагов,

Невнятный говор голосов,

Скрыл отворяемых дверей...

Они! — взошли! — толпа людей

В высоких, черных клобуках,

С свечами длинными в руках.

Согбенный тягостью вериг

Пред ними шел слепой старик,

Отец игумен. Сорок лет

Уж он не знал, что божий свет;

Но ум его был юн, богат,

Как сорок лет тому назад.

Он шел, склонясь на посох свой,

И крест держал перед собой;

И крест осыпан был кругом

Алмазами и жемчугом.

И трость игумена была

Слоновой кости, так бела,

Что лишь с седой его брадой

Могла равняться белизной.

Перекрестясь, он важно сел,

И пленника подвесть велел,

И одного из чернецов

Позвал по имени — суров

И холоден был вид лица

Того святого чернеца.

Потом игумен, наклонясь,

Сказал боярину, смеясь,

Два слова на ухо. В ответ

На сей вопрос или совет

Кивнул боярин головой...

И вот слепец махнул рукой!

И понял данный знак монах,

Укор готовый на устах

Словами книжными убрал

И так преступнику вещал:

«Безумный, бренный сын земли!

Злой дух и страсти привели

Тебя медовою тропой

К границе жизни сей земной.

Грешил ты много, но из всех

Грехов страшней последний грех.

Простить не может суд земной,

Но в небе есть судья иной:

Он милосерд — ему теперь

При нас дела свои поверь!»

Арсений

Ты слушать исповедь мою

Сюда пришел! — благодарю.

Не понимаю, что была

У вас за мысль? — мои дела

И без меня ты должен знать,

А душу можно ль рассказать?

И если б мог я эту грудь

Перед тобою развернуть,

Ты, верно, не прочел бы в ней,

Что я бессовестный злодей!

Пусть монастырский ваш закон

Рукою бога утвержден,

Но в этом сердце есть другой,

Ему не менее святой:

Он оправдал меня — один

Он сердца полный властелин!

Когда б сквозь бедный мой наряд

Не проникал до сердца яд,

Тогда я был бы виноват.

Но всех равно влечет судьба:

И под одеждою раба,

Но полный жизнью молодой,

Я человек, как и другой.

И ты, и ты, слепой старик,

Когда б ее небесный лик

Тебе явился хоть во сне,

Ты позавидовал бы мне;

И в исступленье, может быть,

Решился б также согрешить,

И клятвы б грозные забыл,

И перенесть бы счастлив был

За слово, ласку или взор

Мое мученье, мой позор!..

Орша

Не поминай теперь об ней;

Напрасно!.. у груди моей,

Хоть ныне поздно вижу я,

Согрелась, выросла змея!..

Но ты заплатишь мне теперь

За хлеб и соль мою, поверь.

За сердце ж дочери моей

Я заплачу тебе, злодей,

Тебе, найденыш без креста,

Презренный раб и сирота!..

Арсений

Ты прав... не знаю, где рожден!

Кто мой отец, и жив ли он?

Не знаю... люди говорят,

Что я тобой ребенком взят,

И был я отдан с ранних пор

Под строгий иноков надзор,

И вырос в тесных я стенах

Душой дитя — судьбой монах!

Никто не смел мне здесь сказать

Священных слов: «отец» и «мать»!

Конечно, ты хотел, старик,

Чтоб я в обители отвык

От этих сладостных имен?

Напрасно: звук их был рожден

Со мной. Я видел у других

Отчизну, дом, друзей, родных,

А у себя не находил

Не только милых душ — могил!

Но нынче сам я не хочу

Предать их имя палачу

И все, что славно было б в нем,

Облить и кровью и стыдом:

Умру, как жил, твоим рабом!..

Нет, не грози, отец святой;

Чего бояться нам с тобой?

Обоих нас могила ждет...

Не все ль равно, что день, что год?

Никто уж нам не господин;

Ты в рай, я в ад — но путь один!

С тех пор, как длится жизнь моя,

Два раза был свободен я:

Последний ныне. В первый раз,

Когда я жил еще у вас,

Среди молитв и пыльных книг,

Пришло мне в мысли хоть на миг

Взглянуть на пышные поля,

Узнать, прекрасна ли земля,

Узнать, для воли иль тюрьмы

На этот свет родимся мы!

И в час ночной, в ужасный час,

Когда гроза пугала вас,

Когда, столпясь при алтаре,

Вы ниц лежали на земле,

При блеске молний роковых

Я убежал из стен святых;

Боязнь с одеждой кинул прочь,

Благословил и хлад и ночь,

Забыл печали бытия

И бурю братом назвал я.

Восторгом бешеным объят,

С ней унестись я был бы рад,

Глазами тучи я следил,

Рукою молнию ловил!

О старец, что средь этих стен

Могли бы дать вы мне взамен

Той дружбы краткой, но живой

Меж бурным сердцем и грозой?..

Игумен

На что нам знать твои мечты?

Не для того пред нами ты!

В другом ты ныне обвинен,

И хочет истины закон.

Открой же нам друзей своих,

Убийц, разбойников ночных,

Которых страшные дела

Смывает кровь и кроет мгла,

С которыми, забывши честь,

Ты мнил несчастную увезть.

Арсений

Мне их назвать? Отец святой,

Вот что умрет во мне, со мной.

О нет, их тайну — не мою —

Я неизменно сохраню,

Пока земля в урочный час

Как двух друзей не примет нас.

Пытай железом и огнем,

Я не признаюся ни в чем;

И если хоть минутный крик

Изменит мне... тогда, старик,

Я вырву слабый мой язык!..

Монах

Страшись упорствовать, глупец!

К чему? уж близок твой конец,

Скорее тайну нам предай.

За гробом есть и ад и рай,

И вечность в том или другом!..

Арсений

Послушай, я забылся сном

Вчера в темнице. Слышу вдруг

Я приближающийся звук,

Знакомый, милый разговор,

И будто вижу ясный взор...

И, пробудясь во тьме, скорей

Ищу тех звуков, тех очей...

Увы! они в груди моей!

Они на сердце, как печать,

Чтоб я не смел их забывать,

И жгут его, и вновь живят...

Они мой рай, они мой ад!

Для вспоминания об них

Жизнь — ничего, а вечность — миг!

Игумен

Богохулитель, удержись!

Пади на землю, плачь, молись,

Прими святую в грудь боязнь...

Мечтанья злые — божья казнь!

Молись ему...

Арсений

Напрасный труд!

Не говори, что божий суд

Определяет мне конец:

Всё люди, люди, мой отец!

Пускай умру... но смерть моя

Не продолжит их бытия,

И дни грядущие мои

Им не присвоить — и в крови,

Неправой казнью пролитой,

В крови безумца молодой

Им разогреть не суждено

Сердца, увядшие давно;

И гроб без камня и креста,

Как жизнь их ни была свята,

Не будет слабым их ногам

Ступенью новой к небесам;

И тень несчастного, поверь,

Не отопрет им рая дверь!..

Меня могила не страшит:

Там, говорят, страданье спит

В холодной, вечной тишине,

Но с жизнью жаль расстаться мне!

Я молод, молод — знал ли ты,

Что́ значит молодость, мечты?

Или не знал? Или забыл,

Как ненавидел и любил?

Как сердце билося живей

При виде солнца и полей

С высокой башни угловой,

Где воздух свеж и где порой

В глубокой трещине стены,

Дитя неведомой страны,

Прижавшись, голубь молодой

Сидит, испуганный грозой?..

Пускай теперь прекрасный свет

Тебе постыл... ты слеп, ты сед,

И от желаний ты отвык...

Что за нужда? ты жил, старик;

Тебе есть в мире что забыть,

Ты жил — я также мог бы жить!..

Но тут игумен с места встал,

Речь нечестивую прервал,

И негодуя все вокруг

На гордый вид и гордый дух,

Столь непреклонный пред судьбой,

Шептались грозно меж собой,

И слово «пытка» там и там

Вмиг пробежало по устам;

Но узник был невозмутим,

Бесчувственно внимал он им.

Так бурей брошен на песок,

Худой, увязнувший челнок,

Лишенный весел и гребцов,

Недвижим ждет напор валов,

........................................................

........................................................

........................................................

...Светает. В поле тишина.

Густой туман, как пелена

С посеребренною каймой,

Клубится над Днепром-рекой.

И сквозь него высокий бор,

Рассыпанный по скату гор,

Безмолвно смотрится в реке,

Едва чернея вдалеке.

И из-за тех густых лесов

Выходят стаи облаков,

А из-за них, огнем горя,

Выходит красная заря.

Блестят кресты монастыря;

По длинным башням и стенам

И по расписанным вратам

Прекрасный, чистый и живой,

Как счастье жизни молодой,

Играет луч ее златой.

Унылый звон колоколов

Созвал уж в храм святых отцов;

Уж дым кадил между столбов,

Вился струей, и хор звучал...

Вдруг в церковь служка прибежал,

Отцу игумену шепнул

Он что-то скоро — тот вздрогнул

И молвил: «Где же казначей?

Поди спроси его скорей,

Не затерял ли он ключей!»

И казначей из алтаря

Пришел, дрожа и говоря,

Что все ключи еще при нем,

Что не виновен он ни в чем!

Засуетились чернецы,

Забегали во все концы,

И свод нередко повторял

Слова: бежал! кто? как бежал?

И в монастырскую тюрьму

Пошли один по одному,

Загадкой мучаясь простой,

Жильцы обители святой!..

Пришли, глядят: распилена

Решетка узкого окна,

Во рву притоптанный песок

Хранил следы различных ног;

Забытый на песке лежал

Стальной, зазубренный кинжал,

И польский шелковый кушак

Изорван, скручен кое-как,

К ветвям березы под окном

Привязан крепким был узлом.

Пошли прилежно по следам:

Они вели к Днепру — и там

Могли заметить на мели

Рубец отчалившей ладьи.

Вблизи, на прутьях тростника

Лоскут того же кушака

Висел в воде одним концом,

Колеблем ранним ветерком.

«Бежал! Но кто ж ему помог?

Конечно, люди, а не бог!..

И где же он нашел друзей?

Знать, точно он большой злодей!» —

Так, собираясь, меж собой

Твердили иноки порой.



1Остальное тебе уже известно,И грехи мои — целиком, и скорбь моя — наполовину,Но не говори мне более о покаянии...Байрон (англ.)